Друзья! Сегодня мы представляем вашему вниманию статью из​ полнотекстовой справочной базы​ «Казань и казанцы»​ об известном актере Михаиле Семеновиче  Щепкине и его выступлениях на казанской сцене. Здесь также очень интересно описана театральная жизнь Казани XIX века.​ Читайте с удовольствием!

*«В КАЗАНИ МНЕ БЫЛО ОЧЕНЬ ХОРОШО…»*

Появление Михаила Семёновича Щепкина в Казани осенью 1836 года отнюдь не было случайностью, хоть он и писал в письме к своему приятелю, петербургскому актёру И.И. Сосницкому: «Сожалею от души, что не могу быть у вас в Питере и обнять вас всех; с досады сейчас выезжаю в Казань….» (1).

Сосницкому не удались переговоры с дирекцией своего театра о приглашении Щепкина на гастроли в Петербург, на которые тот очень рассчитывал, поскольку это был бы, прежде всего дополнительный заработок. Однако же, хоть и написал Щепкин, что в Казань он едет «с досады», тем не менее, как вспоминает И.В. Лохвицкий, заранее «сообщил как о дне своего приезда в Казань, так и о порядке спектаклей, которые должны быть даны с его участием» (2). По всей видимости, одновременно с переговорами о гастролях в Петербурге велись и переговоры о гастролях в Казани. Тогдашний антрепренёр казанского театра П.А. Соколов был заинтересован в приезде московской знаменитости несравненно более, чем петербургская дирекция. Не имея достаточно хорошей труппы и будучи целиком зависимым от доходов своего предприятия, он изощрялся в изобретении средств, чтобы привлечь публику (3).
Да и Щепкину, вероятно, перспектива выступить в Казани могла представляться весьма заманчивой. Здесь, в Казани, успели побывать уже многие столичные актёры, как московские, так и петербургские. И если состояние труппы их не всегда удовлетворяло, то уж казанское гостеприимство было выше всяких похвал. Тремя годами ранее, в 1833 году, казанская публика встречала П.С. Мочалова, затем последовали Лисицын и Бантышев, также сослуживцы Щепкина по Малому театру. Приезд каждого гастролёра неизменно вызывал приток публики в театр.
Казанский театр располагался тогда на том самом месте на Театральной площади, где и теперь находится здание театра оперы и балета. Губернатор С.С. Стрекалов, вступивший в должность в 1831 году, «наследственный» поклонник театра (отец его был одно время управляющим конторой императорских театров), пригласил в Казань труппу Соколова и озаботился постройкой для театральных представлений специального здания. Оно было деревянное и значительно уступало и размерами, и удобствами театру П.П. Есипова, стоявшему на том же месте, однако вмещало более пятисот зрителей, включало в себя, кроме зрительного зала, сцены и помещений для актёров, ещё и комнаты для хранения реквизита и мастерские для изготовления декораций. О внешнем виде здания мы можем судить по дошедшему до нас рисунку современника, о внутреннем же рассказывает выходивший в то время столичный журнал «Репертуар русского театра».
Труппа, состоявшая в первый казанский сезон всего из десяти человек, довольно скоро выросла до тридцати. Соколов оказался человеком предприимчивым и оценил приверженность казанского зрителя к театру, проявляя чрезвычайную заботу о репертуаре: наряду с легковесными комедиями в нём появлялись пьесы И.А. Крылова, Д.И. Фонвизина, М.Н. Загоскина, Я.Б. Княжнина. Труппу он регулярно пополнял новыми, привлекавшими внимание публики дарованиями, а также стремился приглашать на гастроли известных столичных актёров. Обзавёлся Соколов и оркестром, который не только обеспечивал музыкальное сопровождение драматическим спектаклям, но и давал возможность ставить небольшие оперы и музыкальные комедии с пением и танцами, а кроме того, исполняя в антрактах те или иные сочинения русских и зарубежных композиторов, занимался музыкальным просвещением публики. К тому времени, когда в Казань приехал на гастроли Щепкин, дела Соколова шли, как тогда говорили, «изрядно», то есть вполне успешно.
Щепкин, всегда очень внимательно и добросовестно относившийся к своему ремеслу, тщательно продумал свой казанский репертуар. Начать свои выступления он решил с постановки комедии Н.В. Гоголя «Ревизор». Пьеса только что прошла в столицах – в Петербурге 19 апреля и Москве 25 мая, и провинция её ещё не знала и тем более не видела. «По приезде в Казань и повидавшись с Соколовым, – пишет Лохвицкий, – он выразил желание немедленно познакомиться с его труппою». О составе этой труппы в 1836 году, кстати говоря, мы можем судить по дошедшей до нас афише спектакля «Горе от ума», поставленного на казанской сцене 18 августа, то есть буквально за полмесяца до приезда Щепкина.
«Соколов распорядился пригласить весь персонал артистов прямо в театр, и когда прибыл туда Щепкин, то были представлены ему на сцене каждый член труппы отдельно с пояснением: какие кто занимает амплуа. Перезнакомившись любезно со всеми, он, вдруг переменив ласковую улыбку на серьёзную физиономию, обратился к окружающим с следующими словами:
– Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие: к нам едет Ревизор…
Вся труппа ошалела и никак не могла взять в толк слова знаменитого комика: о каком он Ревизоре сообщает? и какому Ревизору дело до казанского театра?
– Да кто же из вас, господа, Амос Фёдорович? – спрашивает Щепкин. – Молчат. – Да Ляпкин-Тяпкин кто?
Тут только догадались, что он начал репетировать «Ревизора» своею неподражаемою ролью Городничего – и репетиция пошла своим чередом» (4).
Это воспоминание достаточно ярко характеризует не только талант Щепкина и самую суть той школы актёрской игры, родоначальником которой он, по общему признанию, является, но и то значение, которое имел приезд Щепкина для казанской труппы и всего последующего развития казанского театра. Дело в том, что 30-е годы XIX века были временем кардинальных реформ в театральном искусстве, когда на смену классицистскому театру с его пафосом, торжественным воздеванием рук при исполнении монологов в трагедиях приходила естественность, натуральность в сценическом поведении, когда мерилом этого поведения стали не классические герои древности Ахилл, Гектор, Дмитрий Донской, Вадим Новгородский, а современные актёру живые люди с их достоинствами и недостатками, слабостями и пороками, каждодневными чувствами и заботами. Характеризуя игру Щепкина, корреспондент «Москвитянина» пишет: «Когда выходит он на сцену, то за кулисами оставляет всё шепкинское, из своего захватывает с собою одно дарование, – и выходит как бы перерождённый, со всеми страстями, привычками и характером представляемого лица… до конца сохраняет эту новую форму, и плачет, и смеётся от души, и за интересы представляемого лица стоит, как за свои собственные…» (5). В этом описании мы имеем, собственно, классическое изложение принципов школы переживания, перевоплощения, ставших основой «системы» Станиславского. Эти принципы составляли творческое кредо Щепкина. Жизнь во всём её многообразии была мерилом его искусства, наблюдательность была средством, умение отобрать из множества наблюдений наиболее характерные, наиболее типические и создать из них образ было его методом. «…В числе двадцати двух ролей, сыгранных им в Казани, – отмечал автор статьи, – было до восьми таких, в основании которых лежала доброта; но всех этих добряков он умел так оттенить, что они нисколько не казались похожими друг на друга».
Первый приезд Щепкина в Казань завершился весьма успешно. Как сообщал он в письме к И.И. Сосницкому 22 ноября 1836 года, «в Казани мне было очень хорошо – кроме денег, которых тоже собрал много, а именно 5000 р. (ассигн.)». «Кроме» означало и успех у публики, и контакт с труппой, и завязавшиеся обширные знакомства. Приметил он среди актёров и молодого паренька – Прова Садовского и добился спустя несколько лет приглашения его на сцену Малого театра, обеспечив таким образом Малому театру несколько поколений замечательных актёров. Главным же событием тех гастролей стала постановка «Ревизора» – первая на провинциальной сцене. «Сквозник-Дмухановский точно нарочно создан был для Щепкина. Его произношение только помогало правде и типичности создания этой фигуры. Он его играл сангвиником, без всякого умничания, не уступая другу своему Гоголю в толковании этого лица, не придавая ему символического смысла, как желал того автор «Ревизора». И всё в нём дышало комизмом. Он был глубоко забавен, но не мелко смешон. И выходило так от полнейшей художнической искренности исполнения. Комизм пробивался во всём: в дикции, в минах, в походке, в жестикуляции. До сих пор я могу ещё представить себе, как он сидит и читает письмо в первом акте, как дрожит перед пьяным Хлестаковым, как указывает квартальным на бумажку посредине гостиной, как наскакивает на квартального с подавленным криком: «Не по чину берёшь!» (6).
Нет абсолютно точных сведений о том, приезжал ли Щепкин в Казань в 1837 году – в городе тогда прекратилось издание «Казанского вестника», единственного в то время периодического печатного издания. Но в 1838 году он приехал сюда уже вместе с дочерью Александрой Михайловной. В статье о Казанском театре, опубликованной в «Москвитянине» и перепечатанной затем в журнале «Репертуар русского театра» в 1841 году, читаем: «Ещё до сих пор не изгладилось из памяти здешних жителей пребывание г.Щепкина в 1838 году. Мы помним общий энтузиазм, произведённый появлением этого таланта и его дочери. Цена на все места тотчас возвысилась, публика привыкла их платить, и содержатель г.Соколов, со всем познанием человеческого сердца и силы привычки, оставил возвышенную цену навсегда, и по отъезде артиста. Не говорим уже, что пребывание г-на Щепкина, равно как гг. Максимова и Бантышева, важно для наших актёров в образовательном отношении – влияние первого в экономическом отношении весьма благодетельно на театр, едва существующий, несмотря на трудные пилигримства, совершаемые предпринимателем с труппою в северные приюты вкуса, Пермь и Вятку… Это добровольное изгнание, на которое осуждают себя наши музы, великодушно опять возвращающиеся, да послужит укором равнодушию публики, хотя она в иных случаях показывает любовь к искусству. Эти случаи суть конечно события частные, напр. невыносимый шум, крик, ужасный стук и топот в представлениях, данных г.Щепкиным, высокая цена за места, доходившая до 25 руб. за кресло в бенефисы…» (7).
Статья достаточно красноречиво живописует положение казанского театра. Она свидетельствует и о слабости труппы Соколова, не пользовавшейся вниманием публики и вынужденной поправлять свои финансовые дела за счёт гастролей в северные города, не имевшие собственного театра; и о характере казанской публики, весьма бурно и неадекватно реагировавшей на понравившееся выступление криками и топотом ног. Столь буйным проявлением своих восторгов отличались, в особенности, казанские студенты. Много позднее, уже в 1867 году, такой реакцией казанской публики был прямо-таки шокирован П.М. Медведев. Однако же таланты казанская публика весьма прозорливо распознавала и воздавала им должное, даже, может быть, и несколько неумеренно. «Равнодушие высшей публики к здешнему театру, – продолжает автор статьи, – происходит от того, что она не может с ним симпатизировать. Появление девицы Щепкиной пробудило опять любовь к театру. Успех её на провинциальной нашей сцене блистателен. Все ложи и половина кресел взяты вперёд на 20 представлений, в которых будет участвовать д. Щепкина: это беспримерно в наших летописях! Девица Щепкина имеет на сцене очень привлекательную наружность, и успех её, происходящий частию от внешних преимуществ, частию от игры, столько исключителен, что здешних, бедных актрис, более не вызывают, – им шикают».
О необыкновенном успехе А.М. Щепкиной писал в 1840 году и другой очевидец её славы – преподаватель Казанского университета, автор известных офортов с видами Казани Э.Турнерелли в своей книге «Казань и её жители»: «…иногда казанский театр привлекает и некоторых смыслящих зрителей. Это случается, когда на его подмостках появляется какая-нибудь именитость из Москвы или Санкт-Петербурга. Два года назад известнейший актёр московской сцены Щепкин приезжал сюда со своей дочерью и дал несколько представлений. Цены на них возросли вдвое, а на бенефисный спектакль – втрое, однако пыла казанцев это ничуть не охладило. Зал был полон, и у Щепкина были все основания быть довольным своим пребыванием в Казани. Его дочь имела головокружительный успех. Юная, хорошенькая, изящная, искусно музицирующая и поющая, она вызвала не меньший ажиотаж, чем мадемуазель Тальони в свои первые петербургские гастроли. И старики, и молодые теряли голову от юной дочери известного актёра. Дорогие подарки, букеты, корзины цветов являлись при каждом её выходе на сцену. Несколько студентов университета, любителей музыки, объединились, чтобы исполнить для неё серенаду. Утверждают, что она погубила не одно сердце, а после её отъезда наступила всеобщая печаль» (8). О том, что гастроли Щепкина вместе с дочерью состоялись в Казани в 1839 году, свидетельствует сохранившаяся афиша, извещающая о том, что «хотя и было напечатано в афише, что г-н и д-ца Щепкины играют в последний раз, но, с душевным уважением исполняя желание многих значительных особ, ещё остаются на один спектакль избранных пьес любителями изящного: Мирандолина, Кетли и сцены из малороссийской оперы «Наталка-полтавка», которые даются в понедельник, т.е. 22-го числа сего Мая месяца». Это был спектакль заказной, составленный из тех пьес, которые пользовались у публики особенным успехом, благодаря исполнению Щепкина и его дочери. Михаил Семёнович играл Вальдорфа в «Мирандолине», Франца в «Кетли» и Макогоненко в «Наталке-полтавке», Александра Михайловна играла главных героинь – Мирандолину и Кетли.
Более полно и подробно о репертуаре Щепкиных во время казанских гастролей и их исполнении сообщает статья в августовском номере «Москвитянина» за 1841 год (9), откуда узнаём, что во время гастролей в том году, продолжавшихся со 2 по 29 апреля, Щепкин сыграл двадцать два спектакля. Из наиболее значительных пьес казанский зритель увидел «Горе от ума» А.С. Грибоедова, представленную, правда, не целиком, а лишь отдельными сценами, где был мастерски исполнен Щепкиным Фамусов, и «Школу жён» Мольера, где Михаил Семёнович сыграл Арнольфа.
Об исполнении Щепкиным этой роли рецензент пишет, что он «никогда так хорошо не постигал характера Арнольфа, как в игре Щепкина. Разбирать подробно игру Щепкина, значит писать целую диссертацию». Отметив далее «отчётливое, прозаическое, натуральное говорение стихов», рецензент, тем не менее, задаётся справедливым вопросом: «зачем писать… сценические пьесы стихами, когда актёр поставляет себе за первый долг переложить эти стихи в прозу?», и добавляет, что Щепкин, «сводя сценическое искусство с классических ходуль», добиваясь безусловного жизнеподобия, в известном смысле несколько «перегибал палку», отказываясь от «всякого соблюдения гармонии».
В остальном репертуар строился на водевилях и комедиях И.А. Крылова, Д.И. Писарева, Д.Т. Ленского, Ф.Ф. Кокошкина, И.Н. Скобелева, часто переделанных с французского и немецкого и не отличавшихся богатством содержания. Рецензент отмечает при этом, что, несмотря на скудость драматургического материала, актёр умел наполнить жизнью эти худосочные творения драматургов. О роли Размазни в комедии Ленского «В людях – ангел, не жена, дома с мужем – сатана» автор статьи пишет: «Хотя характер этого доброго человека очень ничтожен, но Щепкин умел придать ему нечто типическое, и в Размазне мы узнали многих настоящих чиновников по особым поручениям». В переведённой на русский язык немецкой переделке пьесы итальянского драматурга К.Гольдони «Трактирщица» под названием «Мирандолина» (именно таким образом добирались до России многие известные пьесы!) Щепкин играл Вальдорфа. «Роль Вальдорфа не такова, чтобы ей составить славу актёра; создавать тут нечего, но отделать её можно блистательно. Нужно ли сказывать, что Щепкин не упустил ничего». То же самое можно сказать и о знаменитой в его репертуаре роли матроса Симона в драматическом водевиле Т.Соважа и Ж.Делюрье «Матрос»: «Не было человека в театре, который не плакал бы смотря на него», – писал рецензент. Играл Щепкин в Казани (так же, как, впрочем, и дочь его Александра Михайловна) и роли, которые в Москве он не играл, в частности, роль Кремнёва в «примитивной, монархической», по определению автора книги об Александрийском театре А.Я. Альтшулера, драме И.Н. Скобелева «Кремнёв, русский солдат». «Щепкин был загляденье в Кремнёве; слова, взгляд, движенье, поступь, ну настоящий фельдфебель… Жаль, что Щепкин по своей слабой груди не может играть Кремнёва на большом театре, и московские жители лишены удовольствия восхищаться им в этой роли».
За исключением уже упомянутых сцен из «Горя от ума» и комедии Мольера, остальной репертуар был достаточно примитивен. Щепкин тяготился этим репертуаром и потому в свой бенефис решил рискнуть и сыграть сцену из «Венецианского купца» Шекспира, хотя роль Шейлока была ему, как тогда говорили, «не по средствам», то есть не соответствовала его комическому в основном дарованию. «Я понимаю, отчего Щепкин, – пишет автор статьи, – решился дать промах в свой бенефис. Ему надоели мелочи, которые заставляли его играть; душа его жаждала чего-нибудь повыше, посродственнее ей; целой драмы Шекспира средства не позволяли сыграть на казанском театре – он решился угостить хоть крохою от трапезы этого креза в мире драматическом». Но зато в роли Москаля-чаровника в одноимённой пьесе И.П. Котляревского был он «совершенно в своей сфере. Одной этой ролью он мог бы прославить себя. Тут-то весь неподдельный, естественный комизм его без малейших форсов выказался в высшей степени».
При всех восторгах, иногда неумеренных, критика, однако, достаточно объективно отмечала и достоинства, и недостатки отца и дочери Щепкиных. Щепкин своим исполнением как бы сам задавал уровень требовательности к искусству, и этой мерой оценивали зрители и его собственное творчество. Отмечено было, что какие-то роли Щепкин играл вяло, без настроения. Точно так же, отдавая должное талантам Александры Михайловны в ролях Мирандолины, Кетли, Жанетты в «Матросе», где она, по словам рецензента, «явилась творцом вместо автора», в Тетяне в «Москале-чаровнике» («тут в ней не было недостатков, всё, всё было прекрасно»), тем не менее отмечались и определённое однообразие в её исполнении, слабость голоса, недостаток смелости и естественности при исполнении ролей светских, «требующих особенной ловкости, развязности». Если в первый свой приезд в Казань актриса стала открытием для местных театралов, то во время гастролей здесь во второй, третий раз, а в 1841 году Щепкина, по словам автора статьи, «в Казани… играла почти во всю зиму» (судя по этому замечанию, она приехала в Казань раньше отца и играла здесь ещё до его приезда), казанцы могли составить о её игре уже достаточно объективное суждение. Отметив, что «главное достоинство игры её естественность: постигнув роль, она играет её так, как только средства её позволяют: ни вычурности, ни подражания», критик писал, что «в произношении есть какая-то монотонность и слышится род провинциального наречия. В пенье заметно неосновательное знание музыки» (10).
Сам характер этих заметок свидетельствует о том, насколько благотворно было явление Щепкиных в Казани, насколько изменились, усовершенствовались вкусы казанской публики, повысились требования её к театральному искусству. Приняв и по достоинству оценив щепкинскую манеру сценического существования как «в высшей степени натуральную», соответствующую правде жизни, казанская публика не желала более примиряться с любым отступлением от этой правды, не терпела более фальши в игре актёров, наигрыша, карикатурности в изображении характеров, о чём мы можем судить по более поздним театральным рецензиям. Движение в сторону утверждения реалистической манеры игры, начатое Щепкиными, в казанском театре определяет фактически всё его дальнейшее развитие.
Связи Щепкина с Казанью не прекращались все последующие годы. До конца своей жизни поддерживал он знакомство с И.В. Грабовским-Доленгой, казанским архитектором, строившим в 1845-1849 годах казанский городской театр по проекту академика И.П. Бессонова. Упоминание о нём встречаем в письме Щепкина из Казани от 14 июня 1863 года. В 1850-е годы в Казани служил в университете в должности профессора политэкономии и статистики И.К. Бабст, воспитывавшийся в семье Щепкина. Уже после смерти Щепкина в казанском театре служили его ученики и воспитанники А.И. Шуберт и М.В. Лентовский. Переписывался Михаил Семёнович с казанской актрисой А.И. Стрелковой, ставшей впоследствии актрисой Малого театра и в 1863 году приехавшей в Казань на летние гастроли. На её имя должны были переправлять домочадцы Щепкина письма для него во время его путешествия по Волге летом 1863 года. В Казани же работал в 1840-е годы близкий друг и бывший партнёр Щепкина по сцене Малого театра Ф.В. Бурдин.
В последний раз Щепкин посетил Казань летом 1863 года. Здоровье его к тому времени сильно расстроилось, и он отправился на крымское побережье отдохнуть и подлечиться. Ехать решено было пароходом по Волге до Саратова, а оттуда через Калач поездом до Ростова-на-Дону. В Нижнем Новгороде его уговорили сыграть спектакль, он опасался, как бы и в Казани не пришлось. В Казань приехал к вечеру 13 июня. «Сегодняшнего дня я в Казани, доехал хорошо и покойно, – писал Александр Семёнович родным утром 14 июня, — в Казани труппы нет, уехала в Вятку… Грабовского не застал дома и потому вечер преисправно потосковал… Сейчас ожил. Александр (слуга Щепкина. – Авт.) принёс с почты от вас письмо, которое чуть не отослали Стрелковой в Вятку…» (11). Щепкин прожил в Казани четыре дня и 17 июня отправился дальше… Это была последняя поездка в его жизни, 11 августа 1863 года он скончался в Ялте.

1.Щепкин М.С. Записки. Письма. – М., 1952. – С. 176-177.

2.Русская старина. – 1880. – Октябрь. – С. 338.

3.Репертуар русского театра. – 1840. – Т. 2, кн. 8. – С. 12-22. 4.Русская старина. – 1880. – Октябрь. – С. 338.

4.Москвитянин. – 1841. – Ч. 4. – № 8. – С. 538.

5.Боборыкин П. Д. За полвека. – 1929. – С. 40-41.

6.Репертуар русского театра на 1841 г. – Кн. 2, февраль. – С. 85.

7.Турнерелли Э. Казань и её жители. – Казань, 2005. – С. 244-245.

8.Москвитянин. – 1841. – № 8. – С. 537-556.

9.Москвитянин. – 1841. – № 8. – С. 552.

10.Щепкин М. С. Записки. Письма. – 1952. – С. 272.

Юрий БЛАГОВ
//Казань. – 2006. – №3. – С.116-120.

Еще больше статей в полнотекстовой справочной базе «Казань и казанцы» на сайте Централизованной библиотечной системы г.Казани!