Казанское литературное кафе Центральной библиотеки напоминает, что сегодня 21 мая родился казанский поэт Роман Солнцев.
Роман Харисович Солнцев (настоящее имя Ринат Харисович Суфиев) (21 мая 1939, село Кузкеево Мензелинского района ТАССР — 17 апреля 2007, Красноярск) — российский писатель, поэт и драматург. Заслуженный работник культуры РСФСР, кавалер ордена «Знак Почёта», лауреат премий Министерств культуры СССР и России в области драматургии. Основатель и редактор литературного журнала «День и Ночь».


(Опыт автобиографии)
Мне, Солнцеву Роману Харисовичу, посчастливилось родиться 21 мая 1939 года и ходить в школу на берегах славной реки Камы, которая, как отмечают учёные, на самом-то деле полноводнее Волги в месте их слияния. Но как река Кама звание великой уступила своей сестре, так и я всю жизнь привык быть на втором месте во всём, что касается вечных писательских споров: кто гений.
Но особенно радостно, что мне посчастливилось увидеть белый свет в «шишкинских» лесах: был такой замечательный русский художник Шишкин, именно в том краю он создал многие свои знаменитые картины, например, «Утро в сосновом бору» (помните?.. где резвятся медвежата). Поэтому, куда бы я позже ни попадал в скитаниях своих по России, в какую гостиницу или столовку ни заходил, мне казалось – я снова на родине: везде на меня со стен смотрели родные «мишки». Это сейчас в моде абстрактные треугольники и кружочки…
А ещё мне повезло, что первые мои стихи заметил знаменитый писатель Константин Симонов и что он одарил меня своей взыскательной дружбой, которая длилась до его кончины. А немного позже мне выпало счастье дружить и работать рядом с великим писателем Виктором Астафьевым…
Мне повезло, что многие мои пьесы были поставлены в лучших театрах СССР, а позже – в России, что повести и рассказы мои печатались в лучших русских журналах, что я ещё не потерял рассудок и продолжаю писать свои книги на вполне достойном, как говорят мои собраться по перу, уровне.
Знаю свои недостатки – горячность, торопливость… но ведь первая любовь – она главнее, а моя первая любовь, сводившая меня с ума с самого детства – это поэзия… Стихи пишу до сих пор, когда они сами приходят, как удивительные гости среди ночи… Но пишу и пьесы – недавно закончил работу над трагической историей «Режим Аська» (об одиночестве людей), пишу и прозу – летом надеюсь закончить работу над романом «Наслаждение». О чём он – как расскажешь в двух словах? Наверное, о великом даре, который вручён каждому из нас отцом и матерью, Господом Богом и судьбой, – о жизни, которая, несмотря на мерзости бытия, на огромные испытания наши, всё равно есть чудо и радость.
Вот и всё. Половина времени уходит на преподавание (надо же зарабатывать на хлеб), на издание журнала «День и ночь», который мы учредили с В.П. Астафьевым, чтобы помогать молодым сибирским писателям, ставить их «на крыло». Эта работа ведётся мною и двумя-тремя моими собраться по перу, по сути, на общественных началах.
Конечно, добрые дела наказуемы, есть коллеги, злобно шипящие на нас. Так они шипели на Астафьева (правда, сейчас выдают себя за любимейших его друзей), так шипят на всех, кто «в очках» или в «шляпе» – наша трагическая революция, мимо того, что создала великую империю, поощрила и всё тёмное в людях.
Читая современные книги, листая с раздражением и свои, порою думаю: если бы не повесился Есенин и не застрелился Маяковский, не сгнил в тюрьме Мандельштам, не умерли в изгнании Шмелёв и Бердяев, Ильин и Бродский, если бы не расстреляли Павла Васильева и не полезла в петлю Марина Цветаева, если бы не сломали судьбу Анне Ахматовой с её арестованным сыном и Твардовскому с его высланной за Урал семьёй, если бы!.. вот была бы литература! Увы, имеем, что имеем…
Великое счастье, что не погиб на войне мальчиком Астафьев, что бандиты не убили в семидесятых годах в Красноярске Распутина (жив остался), что есть ещё Александр Солженицын, есть Михаил Успенский (Красноярск), Евгений Попов (Москва), Михаил Вишняков (Чита), Валентин Курбатов (Псков), Михаил Кураев (Питер)… Наберется с десяток русских писателей, труды которых позволяют надеяться, что страна с великой историей не превратится в третьеразрядную гостиницу для иноземцев…
Надо работать.
Весна 2006 года.
Красноярск.
А что есть Муза? Друг мой милый…
А что есть Муза? Друг мой милый,
порой она – милиционер,
тебя резиновой дубиной
не убивший, например.
Или неодетая девчонка
вопящая из «воронка»,
что любит, любит, любит черта…
– Он отомстит наверняка!
Всё – Муза. Музыка и мука,
и дом твой узкий, и вино.
В цветах лежит старухой Муза.
Влетает бурею в окно.
А что там, а что там, а что там?…
А что там, а что там, а что там?
Лес, речка – с глазами вода…
и тлеет  заря по болотам…
иль клюква блестит в холода?
Но – мимо, как в пьяном угаре,
глотая и слезы, и дым,
мы, грузные смертные твари,
в железном корыте летим!
И нам только власть интересна,
да скорость, да книжек тома,
где наши словесные бездны,
вершины слепого ума!
Автобиография
Романтик был, простого норова…
Родня мне: русичи, татаре…
Сгорел, как верный пёс, которого
Не отцепили при пожаре.
Баку, февраль 1990 г.
Что тут точить лясы, глядя издалека? –
На улице валяется оторванная рука.
Все вокруг перерыли следователи, врачи.
Он или ушел… или – сгорел наподобье свечи.
Проходят дни, недели, напряженные, как века.
На свадьбе иль новоселье мне видится эта рука.
В советском большом учрежденье и в сумраке кабака,
у милой моей на колене светится эта рука.
Кем был – рабочим, поэтом? Пел песни, творил намаз?
Как будто бы с того света он смотрит сейчас на нас.
И я своею рукою гладя жену или огонь,
как будто на ледяное кладу чужую ладонь.
Наверное, она любила по скрипке водить смычком.
Камни в карьере била. Пиалу  брала с молоком.
Ты где, мой брат неизвестный? В дым превратился, в туман?
Прячешься в роще с невестой? Или ушел в Иран?
Ты где, мой брат запропавший?.. Мне кажется, эта рука
стала рукою пашни, полночного ветерка…
Откуда такое несчастье7 Во всем виновата ложь?
Хотел человек причесаться… подумали – вскинул нож.
Он руки воздел: «О звезды!..» – ни звезд, ни виновных нет.
Хотел указать на розы… подумали – пистолет!
Проходит танк на рассвете. Патруль на каждом углу.
И страшно на белом свете, как будто и я умру.
Хоть я невиновен, про это мне говорит тишина.
Я завтра уеду, уеду… Останусь опять дотемна.
Мне этот безрукий снится. Останусь, глотая стыд.
Друг другу пока не приснимся. Пока он меня не простит.
Напиться охота, упиться, когда и сквозь облака
с громом: «Убийцы, убийцы!..» – вытягивается рука!
Найду ли тебя живого – и руку отдам свою?
Иль мертвого брата родного цветами в земле обовью?
Но только теперь отныне летит за мной сквозь века
в космической синей пустыне третья моя рука!
Благодарю за то, что не убили…
Благодарю за то, что не убили.
За то, что оболгали, говорю,
за то, что в душу лезли – руки в мыле –
и не нашли ее, благодарю!
Я душу поменял – я в той синице,
что с желтой ветки смотрит на зарю,
я в ручейке, что в океан стремится,
и в рыбке золотой, благодарю…
Я в той соломке, что сверкает в поле,
и в звездочке – я вместе с ней в раю.
Вот почему не чувствую я боли,
а радость чувствую! Благодарю!
Богобоязненному Бог…
Богобоязненному Бог
дарует дерзость быть собою.
Но – лишь святой идти стезею
и помнить лишь Его порог.
При звездах подвиги свершать,
свет изумлять умом и силой,
но кровь людскую и чернила
во славу Бога не мешать.
Зло сотворенное нельзя
оправдывать Его ученьем.
И докучать Ему же мщеньем –
коль в сердце возлегла змея.
Без покаяния живешь –
тебе подарит Бог бессмертье,
чтоб вечно мучился…
никто ж
грехи нам не отпустит эти!
* * *
Боже мой! Как быстро пролетела
ласточка над головой моей…
Вся полынь у дома стала белой,
стал чернее вара Енисей…
Боже мой! Как быстро прокричали
мы свои заветные слова…
Снег метёт, безлюдно на причале,
кот бездомный замер, как сова.
Боже мой! Как быстро повернулось
розовое солнце на закат.
Если б только этих милых улиц
я не покидал сто лет назад.
Больше не помогут, как бывало,
ни дела, ни с горьким зельем связь…
Боже мой, как быстро просияла…
Боже мой, как быстро пронеслась…